Звук падения

Циничное и умное наблюдение за несколькими поколениями женщин, живущих в одном доме в разное время. Это было настолько цинично и настолько умно, что я скукожилась в отчаянии. Неужели надежды нет? Неужели смысла нет и все было зря? Даже самая современная семья — любящие друг друга родители и две сестры, соревнующиеся за внимание мамы — и то, все заканчивается падением младшей дочери. Почему? Мать любила дочерей и целовала их на ночь, смеялась и баловалась с ними. Их семья не находилась на грани войны, не страдала от неурожая в отличии от другого поколения, но все равно — падение. Так в чем же смысл? Мне хотят сказать, что все зря? Ты упадешь, идя в туалет, и умрешь. Все было и будет зря? Говорят, фильм и книга - это разговор с человеком. Тогда этот человек совсем не мой... Хотя я могу понять очарование, которое найдут другие люди в этом фильме. Операторская работа, красивые цитаты, горе — но Гессе и Ремарк тоже писали о страшном горе, тоже говорили красиво, но... это не было напрасно. В этом была душа и смысл. Все бессмысленно? Но ведь это неправда! Фриц упал. Он проживает бессмысленную жизнь. Звук падения. Труди тоже жила бессмысленную жизнь. Лию продали - ее ждет бессмысленная жизнь, поэтому Лия падает. И смерть. Звук падения - конец. Неужели в жизни всех этих людей не было других звуков? Автор захотела выделить именно этот. У нее вышло. Но зачем? Кажется, человек должен очаровываться горем, бедствиями этих сломленных женщин, но какой в этом смысл? Почему человек сейчас, проживая сравнительно лучшую жизнь, не голодая, не продавая дочерей в 'гувернантки', так очарован цинизмом и этим сухим умом, что двигает эту черствую пару вперед - к красивым кадрам? Это не сподвигнет к сочувствию. Почему писатели во времена, когда всё кругом дышало на ладан, чувствовали потребность писать только о сильных женщинах, находящих смысл несмотря ни на что, любовь несмотря ни на что, смысл вопреки всему? Не превращается ли человек в ту девочку с ванильным мороженым, которая имея счастливую и любящую семью, мечтает стать другой - той у которой жизнь полна страданий? Все это бессмысленно и жестоко. В итоге все было и будет зря. Все неизбежно закончится падением и смертью. Или даже хуже, чем смертью. Я в это не верю.

В новой немецкой драме Маши Шилински остро чувствуется популярный психологический прием, когда испытуемого, отягощенного безумным волнением, просят представить: как будет выглядеть мир до и после того, когда он примет решение, кажущееся ему судьбоносным. Мир останется прежним. Всё тем же - обдуваемый ледяными ветрами, с молчаливой рекой и шелестом листьев. С закатами и рассветами. С пением птиц и сменой времен года. Поменяется лишь сам испытуемый. Принятое или нет решение повлияет лишь на его судьбу, окружение рядом, но со временем, в парадигме мира, станет неважным. Четыре истории, произошедшие на ферме в немецкой деревушке Альтмарк, что недалеко от Берлина, рассказаны в шаг по сорок лет каждая, но настолько тесно переплетены друг с другом монтажом сцен, что лавировать между временными отрезками придется особо внимательно. Чтобы не заблудиться в этом лабиринте фермы, важно с самого начла подмечать детали эпох, вслушиваться в молчание кадра и хоть немного, но знать историю мира. Начиная отсчет с начала двадцатого века, Шилински без лишних диалогов, лишь точечно выверенным дыханием и взглядами главных героинь, кружит зрителя во времени. В множестве беззвучных ракурсов одного и того же дома видны боль и разочарование. С почти архаичного начала, камера стремительно проносит зрителя по веку крови – в самое пекло сороковых с нарастающим давлением Второй мировой войны, а оттуда в ГДР восьмидесятых, и лишь ненадолго задерживается в нашем времени, где тоже хватает проблем. Из собранных по крупицам событий, возможно на самом деле происходивших в немецком захолустье, Шилински создает этакий исторический срез женского взгляда на важные вещи. С ныне кажущимися варварскими методами стерилизации прислуг, насмешками и мужским давлением. Травмирующий опыт девушек, показанный сквозь призму времени, невероятно усиливает восприятие на фоне с непоколебимой статью дома, красными нитками проводя в собственном мозгу линии из точки А в Б, заставляя свыкнуться с мыслью что у нас всех не так много дней, чтобы тратить их впустую.

Больше всего в «Звуке падения» мне понравилось, что так называемые великие исторические потрясения двадцатого века здесь максимально проигнорированы, вынесены за скобки повествования. Понятно, что где-то там, в виде фона, они существуют и во многом определяют реалии жизни героев фильма, но они убраны с первого плана. Никакого тебе Гитлера, никаких Первой и Второй мировых войн, никакого кризиса и голода 1920-х, никакого разделения Германии и ГДРовской духоты и нагнетания. Первая мировая тут явлена только приездом мобилизационной комиссии, которые уезжают ни с чем благодаря предусмотрительной 'заботливости' родителей Фрица, а Вторая мировая - только пунктирным упоминанием того, что могут сделать с женщиной в побеждённой стране бравые победители/освободители. Так вот, вся мощь исторических свершений устранена, фокус только на внутрисемейном, бытовом, а также на экзистенциальном - тех демонах, что живут внутри нас. По части тяжёлой доли тут, в общем, и без Гитлера справляются прекрасно. Примерно так же, как с историческими событиями, поступили в этом фильме и с мужчинами. Мужские персонажи здесь больше для мебели (простите), скорее создают предлагаемые обстоятельства, приятные или не очень - они оттеняют, вожделеют, устрашают, огорчают, доводят, реже - радуют. Исключение составляет разве что Фриц, но и он со своей невеселой историей все равно оказывается где-то на периферии. Он как будто нужен только для того, чтоб через различное восприятие его истории раскрыть женских персонажей разных возрастов и времен. У фильма, на мой взгляд, две главные темы – женщина и смерть. Основной прицел фильма на женщинах, мире женщин, их восприятии себя, семьи, окружающей жизни, бытовых тягот, мужчин, чувств и сексуальных отношений. Причем женщина тут подразумевается в самом широком смысле – от семилетней девочки до 90-летней прабабушки. И хотя в каждом из 4 временных срезов есть вроде бы одна главная героиня (девочка/девушка), через призму восприятия которой мы большую часть времени наблюдаем за происходящим, но этот прицел все время сбивается на прочих женщин, окружающих главных героинь – матерей, сестер, подруг, служанок и даже прабабушек. В результате получается такой многоголосый женский хор (как в Московском хоре Петрушевской). И все же, несмотря на обилие женщин вообще, всех возрастов, преобладающей тут остается тема детства, мира именно девочки, а не женщины. Прекрасно показано столкновение детского мира с взрослой жизнью, ее грубостью, несправедливостью и циничностью. На первый план выведен этот процесс узнавания мира взрослых, познания неприглядных и тяжелых сторон жизни. Когда из случайно послушанного, подсмотренного постепенно складывает картина мира. Вторая главная тема – смерть, осознание бренности бытия и своей смертности, экзистенциальный ужас, суицид, предчувствие смерти. И это показано просто блестяще, прием нагнетания срабатывает великолепно. Причем, не вдаваясь в подробности, временами он срабатывает вхолостую, обманывая ожидания, а временами бьет точно в цель. Ну кто из нас, бывая обижен и побит, хоть раз не воображал, как вот он лежит такой умерший и такой прекрасный, а обидчики горько сожалеют и заламывают руки. Кто-то это только воображает, а кто-то доводит до дела. В воздухе фильма разлито тягостное томление и безнадега. Он наполнен до краев гнетущей обстановкой и духотой, женским всеобъемлющим отчаянием и безысходностью, которую одни сносят безропотно, только молча терпят и продолжают тянуть безрадостное существование, другие сбегают из нее в другую жизнь, вырываются за пределы узкой душной семьи, а третьи поступают более кардинально – сбегают насовсем, из жизни. Так как фильм представляет собой калейдоскоп из четырех историй - жизнь жителей одного дома и одной семьи в разные эпохи, разные поколения, то каждая из них показана пунктирно, режиссер(ка) не рассказывает нам их подробно и последовательно, со всеми обстоятельствами. Мы видим только отдельные всполохи, яркие эпизоды и события, подсвечивающие самое значимое, моменты осознания и переживания. И такая фрагментарность, по-моему, фильму очень на пользу. Это создает простор для воображения и додумывания, завлекает стать соучастником, еще одним сочинителем этой истории. Ну и про красоту. Это просто великолепно снято. Я не знаю названия всех этих операторских и режиссерских приемов, но я просто поразилась богатству и изобретательности визуальных средств и многообразию того, как - с каких ракурсов, с какой композицией кадра, с каким светом, с какой резкостью и скоростью - можно показать и подсветить разные события, и как все эти приемы заостряют и подчеркивают восприятие, настраивают на определённый лад. Просто замечательно переданы все четыре эпохи, ни на секунду ты не теряешься, где, в какой из историй, ты находишься в данный момент фильма. Прекрасные сквозные темы – дом и двор, река и луг, вода и сено. Замечательно показана жизнь вещей, жизнь самого дома, как меняется интерьер и экстерьер сообразно эпохе и живущим внутри людям. Про актеров могу только сказать, что это тот случай, когда они так хороши, настолько идеально вписаны, что их как будто не замечаешь. Тут нет какой-то великой игры кого-то одного, просто все великолепно подобраны по фактуре и абсолютно достоверны внутри своей эпохи и своих жизненных обстоятельств. Филигранная работа.

Начну с того, что данная работа - не такое кино, которое можно просто 'посмотреть' как фильм-развлечение; это целый кино-опыт: длинная, медитативная, плотная пластика различных образов и символов, где время режется и словно плетется, пропитанная детскими травмами и кровью. Уже на премьере, спустя час, добрая треть людей покинула зал. И правда, неподготовленному зрителю Шилински устроит сюрприз длиною в два с половиной часа, но это не сколько ни минус фильма. По ходу фильма можно заметить параллели с Ханеке и Тарковским, но не будем останавливаться в поле сравнения. Маша Шилински создает пространственно-временную ткань, в которую входят четыре женские судьбы в разные эпохи, они соединены между собой не сюжетом, а наследством... наследством боли. На этом строится психологическая основа фильма - в передаче травмы по вертикали. Они разделены между собой десятилетиями, но их внутренние реакции одинаковы: молчание, стыд, самоизоляция, отсутствие возможности назвать источники боли. Фильм зарождает мысль, что травма - не событие, а паттерн поведения, которая передается ровно так же, как наследственные черты. Здесь работает не психология отдельного персонажа, а психология структуры: поместье в Альтмарке, река становятся живым архивом боли. Шилински играет со зрителем: цикличные, повторяющиеся, почти навязчивые образы, которые делают фильм тяжелым, но честным. Можно сказать, что поместье, в котором происходят действия уже с начала XX века, - онтологический контейнер, где прошлое конденсируется так же густо, как и работа с камерой и цветокором оператора. Нас ставят перед печальным, но утверждающим фактом: прошлое - живое существо, которое продолжает дышать через поколения, и прервать эту цепь невозможно, если не вступить в прямой контакт с памятью. Шилински показывает почти одинаковое поведение в образах Альмы и Нелли. С этим связана и нелинейное повествование, ведь это главная идея - травма поколений накладывается на будущих представителей, как двойная экспозиция пленки. Мне показалось при просмотре, что режиссер хочет сказать одну неприятную вещь: история Европы построена на насилии (мы видим мужчин, которые идут на войну, видим инвалидов, видим насилие над женщинами, а также попытку объяснить это насилие), но это насилие никуда не делось - оно поменяло форму (мы видим, как со временем насилие мужчин в сторону женщин переходит с физического контакта до зрительного). Отдельно стоит упомянуть про символы, которыми пропитан буквально весь фильм. Муха. В символическом ряду это насекомое выступает одним из самых сильных и нагруженных значений: это существо разложения, некое 'паразитическое присутствие прошлого', которое появляется как ошибка в красивой картинке, которая сигнализирует о правде. Можно было заметить, что семья придерживается христианской веры, а по Библии существует Вельзевул (Повелитель мух), который олицетворяет насилие. Река. Вопреки традиции великих режиссеров-предшественников, вода здесь вовсе не выступает символом очищения. Каждая героиня проходит через нее, но желанного освобождения не получает - потому что не в силах назвать свою боль. Фотографии. Они фиксируют время, но лица героинь на фото - отстраненные, пустые, словно у призрака, что, безусловно, напоминает нам о том, что история семьи не проговорена. Вспомнить только Ангелику, превратившуюся на снимке в призрака и выбравшую бегство от собственных и семейных проблем. А что в итоге? Финал нам показывает, что Шилински отказывается от традиционной композиции, которая должна быть завершена развязкой. Она не дает ни очищения, ни восстановления справедливости, ни свет. Пока травма не проговорена, она будет возвращаться - в жестах, в детях, в молчании, в пустоте. Но нам дают выбор: разорвать цепь и шагнуть туда, куда никто не хочет - к правде, к тому, что скрыто и болит, либо отрицать действительно отрицанием и бегством от нее. Таким образом, хочу сказать, что фильм тяжелый и медитативный. Это кино о том, что память - живая, что боль - наследуемая, и что тень прошлого все еще лежит на лице Европы, даже если никто не хочет вслух ее описать.

Как же я радуюсь, когда до нас доезжает каннское кино. «Звук падения» я ждала очень активно, так как во всех обзорах о нем писали достаточно загадочные тексты без особой конкретики (кроме очевидной). Да и к немецкому кинематографу у меня сформировалась особая любовь (подкупали и значащиеся в актерском составе Лена Урцендовски (Ангелика) и Леа Дринда (Эрика), уже знакомые мне по сомнительному сериалу-ремейку 'Wir Kinder vom Bahnhof Zoo'). Если говорить в общем, то «Звук падения» — это долгая (154 минуты) историческая драма. Жанр дает фильму моральное право не выстраивать единого цельного сюжета: скорее нам предлагается ощущать и опираться на интуицию в улавливании контекста, а не следить за последовательностью действий. Сюжет (или скорее контекст) таков: девочки разных возрастов живут в одном доме в разные эпохи. Так маленькая Альма, увидев пост-мортем фото страшно похожей девочки, узнает, что у нее была рано погибшая младшая сестра с таким же именем. А еще она застает несколько смертей, лишившегося ноги старшего брата и отголоски Первой Мировой войны. В результате Альма много думает о смерти, но в то же время в силу возраста многого не понимает. Следующая девочка — Эрика — живет где-то около второй мировой. Она учится ходить на костылях своего дяди — брата Альмы — и в основном пытается понять, какого это иметь одну ногу, а не две. Увы, ей уделено несправедливо мало экранного времени, и она служит скорее проводником контекста для следующей героини. Ангелика живет в 80е: ходит на танцы, курит в сарае рядом с домом, бегает по полю и не хочет носить очки. А еще она подвергается домогательствам со стороны дяди. В результате чего все ее действия направлены исключительно на попытки поиска границ своего тела и личности. Она тоже думает о смерти, но уже не так метафорично и отдаленно, как это делает Альма. В наше время в доме живут Ленка и Нелли. Ленка дружит с девочкой, потерявшей мать, а Нелли объективно страдает от нехватки внимания со стороны дисфункциональной (как мне показалось) матери. Дом вообще выступает отдельным персонажем: в нем одинаково людно, вьются вечные мухи, и схожие травмы переходят из поколения в поколение — от утраты до постыдного секрета, от которого хочется скрестить руки на груди. Фильм пронизывает атмосфера вуайеризма. В нескольких сценах фильма мы буквально подглядываем в замочную скважину. В остальное время — ощущаем себя не участником действий, а сторонним, но очень близким наблюдателем. Складывается ощущение случайно прочитанного личного дневника или подслушанного разговора взрослых за закрытой дверью. Весь социально-политический контекст мы видим исключительно через призму личных переживаний — глобальных, но очень маленьких для разума современного взрослого человека. И это даже хорошо: не всегда нужно говорить о чем-то монументальном. Визуально «Звук падения» не самый выдающийся, но он и не претендует ни на что. Эстетически он напоминает мне «Белую ленту» Ханеке. Но это и очевидно: культурные связи — штука крепкая. Еще его сравнивают с «Зеркалом» Тарковского — действительно, будь Тарковский женщиной, то мы бы получили что-то подобное. Не обошлось и без осторосоциальных тем, но они, в отличие от других каннских фильмов, вроде уже упомянутой «Субстанции», не являются образующими для действия. Фильм не крутится вокруг них, так как они скорее пронизывают и связывают его. Такой темой здесь является сексуализированное насилие: так в районе первой мировой женщину можно стерилизовать, чтобы «мужчинам с ней было легко»; после Второй Мировой войны способом избежать изнасилования становится побег через реку, который может плохо закончится из-за того, что в темной воде водятся угри; в 80-е и наше время на тебя могут недвусмысленно смотреть дядя или друг семьи. Это делает фильм феминистическим. Тут возникает страшный соблазн поставить его в один ряд с той же пресловутой «Субстанцией» (я упоминаю ее достаточно часто, как самого мейнстримного представителя «жанра»). Но делать этого конечно не стоит — методы достижения цели, а значит и конечный результат, слишком разные. Для меня «Звук падения» выглядит очень литературно. Я вижу его романом-эпопеей. Он похож и на чернушную версию «Маленьких женщин», и на «Под стеклянным колпаком» (я даже пошутила после сеанса, что «фильм о том, как психические расстройства передаются наследственным путем»), и на что-то из Вирджинии Вулф. В итоге: фильм нельзя расценивать, как легкое кино, чтобы получить удовольствие и убить вечер. Он не ставит перед собой цели показать что-то глобальное и однозначное. «Звук падения» неспешный и медитативный. Его важно смотреть вникая в происходящее, но не стоит пытаться искать логические связи и скрытые смыслы — нужно просто наблюдать.

Фильм “Звук падения” рисует себя как густое, многослойное откровение о травме, но вместо обещанного рывка слышится лишь глухой звук падения — будто замысел, рванув, не взмыл вверх, а споткнулся и рухнул, так и оставшись лежать на месте старта. Столетняя временная петля, растянутая до изнеможения, работает скорее как монтаж чужих снов: переходы между эпохами лишают историю не только ориентира, но и импульса, а ощущение загадочности довольно быстро растворяется. Даже голос за кадром, призванный связывать эти фрагменты, звучит как навязанная инструктажная подпись, объясняющая то, что визуальный образ не сумел донести сам. Даже когда фильм стремится быть притчей о круговороте насилия, он делает это с назойливой дидактичностью. Шилински рифмует образы с таким напором, что они превращаются в графические сноски: капли воды, взгляды в камеру, смазанные лица на фотографиях. Абстрактный фатализм вытесняет живые эмоции и к середине фильм начинает напоминать затянутый просмотр семейного альбома без подписей, где лица и эпохи тонут в одном и том же сером тумане. При этом операторская работа в целом добротная, но даже здесь фильм умудряется подставить подножку самому себе. Есть момент, когда камера приближается к щели в воротах амбара — напряжение и интерес растет, — и вот она, склейка, грубая и лишенная изящества. Далее кадр уже снят через ту же щель, но переход настолько топорный, что не веришь, что это осталось в финальной версии. Актерская игра страдает от однородности, и не той, что рождает единую стилистику, а той, что свидетельствует об актерской или режиссерской нечуткости. Все герои и героини ходят с одним и тем же замороженным выражением угрюмой отрешенности. Эта гримаса монотонности тянется от эпохи к эпохе, стирая различия между персонажами быстрее, чем делает это сама структура фильма. Есть и сцены, настолько странные, что поневоле начинаешь сомневаться в их необходимости. Эпизод с прикладыванием мужского полового органа к лицу и комментарием “Теплый...” наверняка призван нести какой-то “огромный” смысл. Но если он действительно существует, обычному зрителю его не расслышать. Подобные моменты либо должны быть наполнены символами и образами, либо обладать визуальной мощью. Здесь нет ни того, ни другого. Финальные чувства оставляют послевкусие усталости. Это были, без преувеличения, самые долгие и мучительные два с половиной часа в моей жизни. Если в литературе существует графомания, то “Звук падения” — ее кинематографический представитель: фильм, в котором тяжесть выдается за глубину, а бессистемность — за поэтичность. Это опыт, который хочется забыть сразу же после выхода из кинозала.